Введение

Ежегодно в Российской Федерации отмечается рост числа новых случаев ЗНО – в 2024 году было выявлено 698 693 случая, в том числе 322 198 у мужчин и 376 495 у женщин, что на 3,6% больше, чем в предыдущем году [1]. Наследственные онкологические синдромы, обусловленные герминальными патогенными вариантами генов, определяют предрасположенность к злокачественным новообразованиям, составляют 5–10% всех новых случаев онкологических заболеваний [2]. Наследственные опухолевые синдромы отличаются от спорадических форм ЗНО развитием заболевания в раннем возрасте и высоким риском метахронных опухолей. Например, у носительниц патогенных вариантов в гене BRCA1, перенесших мастэктомию в связи с РМЖ, вероятность возникновения контралатеральной карциномы в течение 10 лет достигает 50% [3].

Расширение доступности молекулярно-генетического исследования и его интеграция в рутинную онкологическую практику создает условия для кардинального изменения организации медицинской помощи для данной категории пациентов: от преимущественно диагностической функции к персонализированному планированию лечебно-профилактических мероприятий, включая раннюю диагностику, превентивные вмешательства и таргетную терапию [4].

Получение результатов генетического исследования является жизнеизменяющим событием, оказывающим существенное влияние на психоэмоциональное состояние пациента, его семейные отношения и принятие медицинских решений [5–9]. Систематические обзоры свидетельствуют о том, что в период непосредственно после сообщения пациенту результатов исследования у части пациентов может наблюдаться транзиторное повышение уровня психоэмоционального дистресса, которое у большинства нормализуется в течение 6–12 месяцев [10, 11]. Вместе с тем по данным общенационального поперечного исследования, проведенного в Германии, клинически значимый дистресс выявляется у 66%, тревога – у 47%, а депрессия – у 37% носителей патогенных вариантов [5]. Носительство патогенного варианта сопряжено не только с индивидуальными психологическими реакциями, но и с тревогой внутри семьи, нарушением внутрисемейной коммуникации и сложностями принятия решений о профилактических вмешательствах [6, 8]. Исследования подчеркивают, что уровень дистресса определяется не столько объективным медицинским диагнозом, сколько субъективным восприятием пациентом угрозы своему здоровью: когнитивные репрезентации болезни объясняют до 50% дисперсии уровня тревоги у носителей мутаций [12, 13]. При этом повышенная тревога, в свою очередь, нарушает восприятие и переработку информации о генетических особенностях и непосредственно влияет на качество принимаемых решений, в частности, на готовность пациента к участию в профилактических программах [9, 13, 14].

Несмотря на признанную необходимость психологического сопровождения при молекулярно-генетическом исследовании [9, 15, 16], в большинстве отечественных учреждений оно не предусмотрено организационными стандартами. Международные данные свидетельствуют о том, что значительная доля онкологических пациентов имеет неудовлетворенные потребности в психосоциальной поддержке на протяжении всего диагностического и лечебного маршрута [17, 18, 19]. При этом ряд работ демонстрирует, что пациенты нередко склонны недооценивать собственный психологический дистресс: субъективная оценка эмоционального состояния может существенно расходиться с объективными психометрическими данными [20]. Этот диссонанс между субъективной оценкой и объективным дистрессом является системной закономерностью и свидетельствует о принципиальной недостаточности реактивных моделей оказания помощи. Консенсусные рекомендации ведущих зарубежных психоонкологических организаций прямо указывают на необходимость перехода к проактивному скринингу дистресса как стандарту онкологической помощи [21, 22]. Доказательная база психологических вмешательств при онкологических заболеваниях активно расширяется: мета-анализы подтверждают эффективность когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) в снижении дистресса, тревоги и улучшении качества жизни онкологических пациентов [23], а терапия принятия и ответственности (АСТ) демонстрирует сопоставимую эффективность в рандомизированных контролируемых исследованиях [24]. Однако организационные модели, интегрирующие структурированное психологическое сопровождение в маршрутизацию пациента при наследственных опухолевых синдромах, в отечественной практике остаются неразработанными, а их доказательное обоснование – недостаточным.

Цель настоящей работы – разработать и апробировать трехэтапную организационную модель оказания медицинской помощи онкологическим пациентам при молекулярно-генетическом исследовании и оценить ее клиническую эффективность по ключевым показателям психоэмоционального состояния, копинг-поведения и качества жизни.

Материалы и методы

Дизайн исследования. Проспективное когортное исследование проводилось на базе ГБУЗ МКНЦ имени А.С. Логинова ДЗМ в период с 2018 по 2025 годы. Организационная модель предусматривала три последовательных этапа:

1) психологический скрининг и оценка информированности до молекулярно-генетического исследования;

2) оценка психоэмоционального состояния и восприятия результатов после молекулярно-генетического исследования и консультации врача-генетика;

3) цикл структурированного психологического консультирования с повторной оценкой состояния (рис.1).

Выборка. На первом этапе включено 592 пациента: женщины – 488 (82,4%), мужчины – 104 (17,6%), медиана возраста 50 лет (18–91 год). Распределение выборки по возрастным категориям проводилось согласно международным стандартам NCCN [25]: молодые (<40 лет) – 110 чел. (18,6%), средний возраст (40–64 года) – 395 чел. (66,4%), пожилые (65 лет) – 87 чел. (14,7%). На втором и третьем этапах участвовали 176 пациентов: женщины – 163 (92,6%), мужчины – 13 (7,4%), средний возраст 46,6±9,07 лет. У 86 пациентов выявлен патогенный вариант (средний возраст 44,9±10,0 лет), у 90 – не выявлен (48,3±7,76 лет) (табл. 1).

Методы исследования. Анкета № 1 (авторская, заполнялась до исследования) включала вопросы об источниках информации о генетическом исследовании, мотивации к его прохождению, информированности о наследственном характере онкологических заболеваний, воспринимаемых возможностях и опасениях, готовности информировать родственников, а также субъективную оценку эмоционального состояния по шкале от 0 до 10. Анкета № 2 (авторская, заполнялась после получения результатов исследования и консультации генетика) оценивала субъективную значимость и воспринимаемые последствия исследования, влияние результатов на жизнь пациента, субъективную потребность в психологической помощи, готовность и мотивацию к информированию родственников, причины возможного отказа от разглашения результатов.

Стандартизированный психодиагностический блок включал Госпитальную шкалу тревоги и депрессии (HADS) – скрининг тревоги и депрессии по клинически значимым порогам (норма 0–7, субклинический/ клинический 8 баллов); шкалу реактивной и личностной тревожности Спилбергера-Ханина (STAI) – оценку ситуативной и диспозиционной тревоги (высокий уровень  46 баллов); шкалу оценки влияния травматического события (IES-R) – выраженность симптомов посттравматического стресса; опросник способов совладающего поведения (WCQ) – восемь копинг-стратегий; опросник качества жизни SF-36 – физический и психологический компоненты здоровья. Применение данных психодиагностических методик позволило комплексно оценить особенности психоэмоционального статуса, структуру совладающего поведения, а также показатели качества жизни пациентов.

Психологическое сопровождение. Структурированное индивидуальное консультирование проводилось командой из четырех медицинских психологов. Каждому пациенту предоставлялось три сессии продолжительностью 60 минут на протяжении 1–1,5 месяцев. Методологическая основа: когнитивно-поведенческая терапия (КПТ), терапия принятия и ответственности (АСТ), практики осознанности. Направления работы включали снижение эмоционального дискомфорта и развитие навыков саморегуляции, коррекцию дисфункциональных когнитивных установок и помощь в адаптации к полученной генетической информации, расширение репертуара адаптивных копинг-стратегий и повышение самоэффективности в принятии медицинских решений.

Статистическая обработка. Описательная статистика (M±SD, медиана, квартили); критерий χ2 для категориальных переменных; критерий Вилкоксона для парных сравнений (второй и третий этапы); корреляционный анализ Спирмена. Уровень значимости p<0,05. Обработка в SPSS Statistics 26.

Результаты

Первый этап: характеристики выборки и психоэмоциональный статус до молекулярно-генетического исследования

Высокий уровень информированности пациентов подтвержден в ходе первого этапа: более 90% во всех возрастных группах четко понимали цель и смысл генетического исследования; 83,3% были осведомлены о наследственном характере онкологических заболеваний. Анализ факторов, побудивших пациентов к исследованию, выявил значимые различия в зависимости от пола (p<0,001) и возраста (p=0,009): женщины и пациенты молодого/среднего возраста чаще обращались по собственной инициативе (52,0% и 50,4% соответственно), тогда как мужчин и пожилых пациентов преимущественно направляли онкологи (41,3% и 34,5% соответственно) (табл. 2). Это согласуются с данными литературы о гендерных различиях в мотивации к генетическому исследованию: женщины в большей степени ориентированы на личный онкологический риск и чаще обращаются по собственной инициативе [26], тогда как мужчины преимущественно мотивированы заботой о здоровье родственников и реже предпринимают самостоятельные профилактические меры [27].

Психоэмоциональный статус до молекулярно-генетического исследования: средний уровень субъективного эмоционального напряжения составил 3,21 балла (SD=2,81) без значимых межгрупповых различий. По шкале HADS повышенная тревожность выявлена у 31,3% (185/592), повышенный уровень депрессии – у 22,1% (131/592) пациентов. Зафиксирована умеренная положительная корреляция между уровнями тревоги и депрессии (r=0,48; p<0,0001). Средний уровень тревожности был значимо выше у мужчин, показатели депрессии – у пожилых пациентов (p<0,05).

Второй этап: восприятие результатов молекулярно-генетического исследования и консультации генетика

Все 176 участников подтвердили пользу от консультации врача-генетика и правильность своего решения. Более 93% четко понимали дальнейшие действия. Восприятие результатов различалось в зависимости от статуса мутации: в группе без носительства патогенного варианта преобладала реакция «стало спокойнее» (57,6%), тогда как в группе носителей доминировало восприятие информации как ресурса – «информация поможет в преодолении болезни» (41,9%). Эти данные согласуются с результатами зарубежных исследований, демонстрирующих снижение уровня тревоги, вызванной чувством неопределенности, после получения результатов молекулярно-генетического исследования [9, 29].

Важно отметить, что пациенты нередко склонны недооценивать собственный уровень психологического дистресса: субъективная самооценка эмоционального состояния может существенно расходиться с объективными психометрическими данными [20]. Именно поэтому проспективное включение психологического скрининга в маршрутизацию пациента позволяет своевременно выявить скрытый дистресс и предупредить его негативное влияние на адаптацию к диагнозу и качество жизни [15].

О готовности информирования родственников о выявлении по результатам генетического исследования НОС выразили 94% пациентов. Среди пациентов, имеющих детей (86,7%), 25% планировали поделиться результатами только с супругом и/или детьми; пациенты без детей в большинстве случаев были готовы сообщить результаты всем ближайшим родственникам. Основным мотивом сообщения информации являлось понимание того, что информация поможет родственникам принять собственные решения. По данным систематических обзоров [29], аналогичные паттерны информирования семьи наблюдаются вне зависимости от типа генетического результата: ключевым мотивом к разглашению служит осознание потенциальной пользы для здоровья родственников. Однако наблюдается разрыв в семейной коммуникации: при готовности сообщить результат, пациенты не планируют инициировать обсуждение необходимости прохождения родственниками молекулярно-генетического исследования. Это обосновывает необходимость оказания психологической поддержки, направленной на преодоление коммуникативных барьеров и содействие формированию и реализации профилактического поведения в семейной системе.

Таким образом, пациенты после получения информации о результатах генетического исследования в целом готовы делиться ими со своими ближайшими родственниками для их информирования о возможных рисках.

Третий этап: эффективность психологического сопровождения

Включение структурированного психологического консультирования в организационную модель продемонстрировало статистически значимую эффективность по всем ключевым показателям (табл. 3). Уровень тревоги по шкале HADS снизился с субклинического до нормативного (9,03±3,51 → 6,97±1,87; p<0,001), депрессия – с 5,70±3,71 до 4,40±2,66 (p=0,006). Ситуативная тревожность (STAI) снизилась с высокого до умеренного уровня (47,1±10,1→ 43,9±9,90; p<0,001). Все субшкалы IES-R показали значимую положительную динамику (p<0,001).

В структуре совладающего поведения (WCQ) зафиксирован сдвиг в сторону конструктивных стратегий: повышение «Принятия ответственности» (p=0,009), «Конфронтации» (p=0,010), «Самоконтроля» и «Планирования решения проблемы» (p<0,05), что обеспечивает мобилизацию личностных ресурсов, позволяя пациентам открыто противостоять стрессовой ситуации, сохранять эмоциональную стабильность, активно собирать медицинскую информацию и принимать взвешенные решения, касающиеся их здоровья.

По данным опросника SF-36, статистически значимая положительная динамика отмечена преимущественно по психологическому компоненту: «Социальное функционирование» (p<0,001), «Психическое здоровье» (p<0,001), «Ролевое функционирование» (p=0,022). Выявленные изменения позволяют говорить о повышении уровня психосоциального функционирования пациентов и снижении влияния негативных эмоций на их повседневную активность и межличностное взаимодействие. Показатели физического компонента существенно не изменились, что закономерно для краткосрочного психологического вмешательства [30].

Обсуждение

Полученные результаты демонстрируют высокую клиническую и организационную эффективность трехэтапной модели ведения онкологических пациентов с наследственными опухолевыми синдромами. Ключевым организационным выводом является доказательство того, что интеграция структурированного психологического сопровождения в маршрутизацию пациента при наследственных опухолевых синдромах достижима в реальной клинической практике и способствует значимому улучшению как субъективного состояния, так и стандартизированных психометрических показателей.

Систематический психологический скрининг является необходимым организационным элементом – он позволяет своевременно выявить пациентов с низким уровнем адаптационного потенциала и выраженными признаками дистресса, предложив им целенаправленную помощь в совладании с эмоциональными последствиями осознания генетической информации. Своевременное выявление и коррекция психоэмоционального дистресса имеют не только самостоятельную клиническую ценность, но и прямое организационное значение: неадекватное восприятие онкологического риска на фоне тревоги снижает способность пациента к осознанному участию в принятии медицинских решений и негативно влияет на комплаентность к рекомендованным профилактическим и лечебным мероприятиям [13]. Эти данные подчеркивают ценность систематического направления пациентов к специалистам психологической службы как неотъемлемого элемента маршрутизации при верификации наследственных опухолевых синдромов.

Расхождение между субъективной оценкой эмоционального состояния пациентов и объективно высоким уровнем тревожности и посттравматических симптомов по данным STAI является важным аргументом в пользу системного предложения психологического сопровождения всем пациентам, проходящим молекулярно-генетическое исследование. Этот феномен имеет системный характер: консенсусный документ Американского психоонкологического общества (APOS) прямо указывает, что значительная часть пациентов с клинически значимым дистрессом не обращается за помощью самостоятельно, и именно поэтому проактивный скрининг дистресса является стандартом онкологической помощи [15, 20–22]. Наши данные обосновывают необходимость интеграции психологического сопровождения в стандартную маршрутизацию пациентов с наследственными опухолевыми синдромами для своевременного оказания психологической поддержки.

Полученные результаты подтверждают клиническую обоснованность примененных подходов: работа с дисфункциональными когнитивными установками в рамках КПТ и АСТ обеспечила наиболее значимую динамику по шкалам тревоги и посттравматического стресса [23, 24]. Сдвиг в сторону конструктивных копинг-стратегий (принятие ответственности, планирование решения проблемы) способствовал формированию адаптивной позиции: пациент, принимающий обусловленные заболеванием ограничения и убежденный в своей способности к психологической адаптации, демонстрирует существенно меньший уровень эмоционального дистресса по сравнению с пациентами, испытывающими трудности принятия болезни. Выявленная нами активизация адаптивного совладающего поведения выступает значимым предиктором роста самоэффективности пациента. Учитывая установленную в литературе прямую связь самоэффективности с соблюдением лечебных рекомендаций, развитие навыков конструктивного копинга в процессе психологического сопровождения можно рассматривать как необходимое условие для повышения приверженности лечению [31].

С организационной точки зрения, полученные результаты обосновывают включение медицинского психолога в состав междисциплинарной команды не как факультативного, а как обязательного специалиста, реализующего персонализированный подход к психологическому сопровождению с учетом результата молекулярно-генетического исследования, индивидуального психологического профиля и семейного контекста пациента. Это согласуется с международными рекомендациями по интеграции психологической помощи в онкологические службы и консенсусными позициями APOS, AOSW и ASCO в отношении стандартов управления дистрессом [15, 16, 32].

Выводы

1. Разработанная трехэтапная организационная междисциплинарная модель оказания медицинской помощи онкологическим пациентам при молекулярно-генетическом исследовании обеспечивает систематизированный психосоциальный скрининг и сопровождение на всем диагностическом маршруте.
2. Более 31% пациентов до молекулярно-генетического исследования имеют субклинически или клинически значимый уровень тревоги (HADS). При углубленном психометрическом обследовании (STAI) высокая ситуативная и личностная тревожность выявляется у всех участников второго этапа (n=176) вне зависимости от их субъективной оценки эмоционального состояния. Расхождение между объективными данными и декларируемой потребностью в помощи является ключевым основанием для проактивной, а не реактивной модели психологического сопровождения.
3. Три сессии структурированного психологического консультирования обеспечивают достоверное снижение уровня тревоги по HADS (p<0,001), уменьшение симптомов посттравматического стресса по всем субшкалам IES-R (p<0,001) и улучшение психологического компонента качества жизни.
4. Полученные данные позволяют обосновать включение медицинского психолога в междисциплинарную команду и разработку соответствующего обеспечения деятельности, включающего доработку нормативных правовых актов и разработку методических материалов (речевые модули и др.).

1. Старинский В.В., Шахзадова А.О., Грецов О.П. и др. Злокачественные новообразования в России в 2024 году (заболеваемость и смертность). Москва: МНИОИ им. П.А. Герцена – филиал ФГБУ «НМИЦ радиологии» Минздрава России, 2025. – 275 с.
2. Tsaousis G.N., Papadopoulou E., Apessos A. et al. Analysis of hereditary cancer syndromes by using a panel of genes: novel and multiple pathogenic mutations. BMC Cancer. 2019; 19(1): 535. doi: 10.1186/s12885-019-5756-4.
3. Имянитов Е.Н. Общие представления о наследственных опухолевых синдромах // Практическая онкология. 2014; 15(3): 101–103.
4. Jahn A., Rump A., Widmann T.J., Heining C., Horak P., Hutter B., Paramasivam N., Uhrig S., Gieldon L., Drukewitz S. et al. Comprehensive Cancer Predisposition Testing within the Prospective MASTER Trial Identifies Hereditary Cancer Patients and Supports Treatment Decisions for Rare Cancers. Ann. Oncol. 2022; 33: 1186–1199. doi: 10.1016/j.annonc.2022.07.008.
5. Kastner A.M., Fischer-Jacobs J., Brederecke J., Hahne A., Zimmermann T. Distress, anxiety, and depression in persons with hereditary cancer syndromes: Results from a nationwide crosssectional study in Germany. Cancer Med. 2023. doi: 10.1002/cam4.5999.
6. Sanchez-Lastra M.A. et al. Family Adjustment to Hereditary Cancer Syndromes: A Systematic Review. Int J Environ Res Public Health. 2022; 19(3): 1603. doi: 10.3390/ijerph19031603.
7. Ревазян К.З., Мешков А.Н., Ершова А.И., Сивакова О.В., Драпкина О.М. Психосоциальные, этические, правовые и экономические аспекты генетического скрининга на носительство вариантов, вызывающих развитие моногенных рецессивных заболеваний // Профилактическая медицина. 2021; 24(2): 102–108.
8. Best M., Newson A.J., Meiser B., Juraskova I., Goldstein D., Tucker K., Ballinger M.L., Hess D., Schlub T.E., Biesecker B., Vines R., Vines K., Thomas D., Young M.A., Savard J., Jacobs C., Butow P. The PiGeOn project: protocol of a longitudinal study examining psychosocial and ethical issues and outcomes in germline genomic sequencing for cancer. BMC Cancer. 2018; 18(1): 454. doi: 10.1186/s12885-018-4366-x.
9. Моисеенко В.М., Чулкова В.А. Психоонкология: Пособие для врачей. СПб., 2007. 38 с.
10. Ringwald J., Wochnowski C., Bosse K. et al. Psychological Distress, Anxiety, and Depression of Cancer-Affected BRCA1/2 Mutation Carriers: a Systematic Review. J Genet Counsel. 2016; 25: 880–891. doi: 10.1007/s10897-016-9949-6.
11. Oliveri S., Cincidda C., Ongaro G. et al. What people really change after genetic testing (GT) performed in private labs: results from an Italian study. Eur J Hum Genet. 2022; 30: 62–72. doi: 10.1038/s41431-021-00879-w.
12. Brand H., Speiser D., Besch L. et al. Making Sense of a Health Threat: Illness Representations, Coping, and Psychological Distress among BRCA1/2 Mutation Carriers. Genes. 2021; 12: 741. doi: 10.3390/genes12050741.
13. Meiser B., Halliday J.L. What is the impact of genetic counselling in women at increased risk of developing hereditary breast cancer? A meta-analytic review. Soc Sci Med. 2002; 54(10): 1463–1470. doi: 10.1016/S0277-9536(01)00133-2.
14. Чулкова В.А., Пестерева Е.В. Клинико-психологические аспекты в онкологии // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 12. 2010; (1): 91–100.
15. Deshields T.L., Lam J., Kwon J. et al. Addressing distress management challenges: Recommendations from the consensus panel of the American Psychosocial Oncology Society and the Association of Oncology Social Work. CA Cancer J Clin. 2021. doi: 10.3322/caac.21672.
16. Семиглазова Т.Ю., Ткаченко Г.А., Чулкова В.А. Психологические аспекты лечения онкологических больных // Злокачественные опухоли. 2016; (4, спецвыпуск 1): 54–58.
17. Bergerot C., Jacobsen P.B., Rosa W.E., Lam W.W.T., Dunn J., Ferna’ndez-Gonza’lez L., Mehnert-Theuerkauf A., Veeraiah S., Li M. Global unmet psychosocial needs in cancer care: health policy. EClinicalMedicine. 2024; 78: 102942. doi: 10.1016/j.eclinm.2024.102942.
18. Thome S.E., Bultz B.D., Baile W.F. Is There a Cost to Poor Communication in Cancer Care?: A Critical Review of the Literature. Psycho-Oncology. 2005; 14(10): 875–884.
19. Paterson C., Toohey K., Bacon R. et al. What are the unmet supportive care needs of people affected by cancer: an umbrella systematic review. Semin Oncol Nurs. 2023; 39(3): 151353. doi: 10.1016/j.soncn.2022.151353.
20. Weinberger D.A., Schwartz G.E., Davidson R.J. Low-anxious, high-anxious, and repressive coping styles: Psychometric patterns and behavioral and physiological responses to stress. J Abnorm Psychol. 1979; 88(4): 369–380. doi: 10.1037/0021-843X.88.4.369.
21. Jacobsen P. Screening for Psychological Distress in Cancer Patients: Challenges and Opportunities. J Clin Oncol. 2007; 25(29): 4526–4527. doi: 10.1200/JCO.2007.13.1367.
22. Cutillo A., O’Hea E., Person S., Lessard D., Harralson T., Boudreaux E. The Distress Thermometer: Cutoff Points and Clinical Use. Oncol Nurs Forum. 2017; 44(3): 329–336. doi: 10.1188/17.ONF.329-336.
23. Zhang A., Wang K., Blumenstein K. et al. For whom and what outcomes does cognitive-behavioral-therapy work among cancer survivors: a systematic review and meta-analysis. Support Care Cancer. 2022; 30(11): 8625–8636. doi: 10.1007/s00520-022-07337-3.
24. Jiang X., Sun J., Song R., Wang Y., Li J., Shi R. Acceptance and commitment therapy reduces psychological distress in patients with cancer: a systematic review and meta-analysis of randomized controlled trials. Front. Psychol. 2024; 14: 1253266. doi: 10.3389/fpsyg.2023.1253266.
25. Adolescent and Young Adult (AYA) Oncology. Version 2.2026. NCCN Clinical Practice Guidelines in Oncology. National Comprehensive Cancer Network; 2026. URL: https://www.nccn.org/guidelines/guidelines-detail?category=4&id=1412 (дата обращения: 22.03.2026).
26. Quinn V.F., Meiser B., Kirk J. et al. Streamlined genetic education is effective in preparing women newly diagnosed with breast cancer for decision making about treatment-focused genetic testing. Genet Med. 2017; 19: 448–456.
27. Ongaro G., Petrocchi S., Calvello M. et al. Psychological Determinants of Men’s Adherence to Cascade Screening for BRCA1/2. Curr Oncol. 2022; 29(4): 2490–2503. doi: 10.3390/curroncol29040203.
28. Hitch K., Joseph G., Guiltinan J., Kianmahd J., Youngblom J., Blanco A. Lynch syndrome patients’ views of and preferences for return of results following whole exome sequencing. J Genet Couns. 2014; 23(4): 539–551. doi: 10.1007/s10897-014-9687-6.
29. Ahsan M.D., Levi S.R., Webster E.M. et al. Do people with hereditary cancer syndromes inform their at-risk relatives? A systematic review and meta-analysis. PEC Innov. 2023; 2: 100138. doi: 10.1016/j.pecinn.2023.100138.
30. Новик А.А., Ионова Т.И. Руководство по исследованию качества жизни в медицине (4-е изд., перераб. и доп.) / Под ред. акад. РАН Ю.Л. Шевченко. – М.: РАЕН, 2021. – 664 с.
31. Сирота Н.А., Ялтонский В.М., Московченко Д.В. Психологические факторы приверженности лечению у пациенток, страдающих раком молочной железы // Ремедиум. 2013. №11.
32. Gilligan T., Salmi L., Enzinger A. Patient-Clinician Communication Is a Joint Creation: Working Together Toward Well-Being. Am Soc Clin Oncol Educ Book. 2018; 38: 532–539. doi: 10.1200/EDBK_201099.